К 85-летию академика ПАНИ А.С. Панарина
Академик ПАНИ и других академий наук Александр Сергеевич Панарин (1940 – 2003), доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой теоретической политологии Философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, директор центра социально – философских исследований Института философии РАН. Один из ведущих специалистов России ХХ века по вопросам глобализации, критик глобализма и общества потребления. Один из основных его научных трудов «Искушение глобализмом» (2000 г., 2003 г.) показывает, к каким последствиям для всего человечества может привести осуществление геополитических, культурных и экономических проектов «теоретиков глобализма». Информационная редакция ПАНИ знакомит членов Академии и читателей с отрывками из этой книги с сокращениями и комментариями.
«Глобализм» ныне - наимоднейшее слово либерально-прогрессивной мысли. Хотя, если вдуматься в объективное содержание, обозначаемое этим словом, нас поразит его банальность. В самом деле: еще в начале XIX столетия исследователи писали о едином мировом пространстве, создаваемом рыночной цивилизацией обмена. Появление механического ткацкого станка в Англии обернулось разорением миллионов ткачей в Индии, зарождение республиканской идеи во Франции стало подрывать троны восточных монархий, а в России вдохновило движение декабристов.
Что с этой точки зрения добавила современная эпоха ?
Только несколько количественных параметров: небывало возросла скорость общения и расширился его диапазон, охватив информационную область. Как бы ни поражала наше воображение современная информационная революция, к сути понятия, обозначающего мировую цивилизацию обмена, она мало что добавляет. Сенсации сциентизма (научное знание, как наивысшая культурная ценность и фактор взаимодействия человека с миром - прим. ред.), касающиеся эпохальных достижений современной научно-технической революции, на поверку оказываются весьма банальными по сравнению с тем ощущением коренного переворота, которое было характерно для наблюдателей зарождающегося европейского модерна (характеристики современного общества).
Совсем иной результат мы получим, если попытаемся оценивать новации глобализма с иной, субъективной стороной, касающейся культурных, нравственных и политических устоев нашей цивилизации. Здесь – то и обнаруживается, что в лице современного глобализма мы имеем дело с новейшей формой нигилизма, ищущего себе алиби в так называемых объективных тенденциях.
Скрыто – интимная сторона глобализма заключена в позиции последовательного отстранения от всех местных интересов, норм и традиций. Причем если на заре модерна, в эпоху формирования великих европейских наций, феодальному местничеству противостояло единое суперэтническое пространство государства – нации, то теперь само это государство третируется как носитель местничества.
Кем третируется ? Современными элитами – экономической, политической, интеллектуальной. Сегодня быть элитой и реализовать себя как элита означает поставить себя в независимое положение от национальных интересов и национальных чаяний. В этот новый смысл понятия «элита» стоит вдуматься. Прежде народы возлагали на национальную элиту свои лучшие надежды. Элита была квинтэссенцией народного опыта, выразительницей воли нации и стремления к лучшему будущему. Все то, что обещали народам прогресс и просвещение, воплощалось в деятельности национальных элит. Теперь, в эпоху глобализма, быть элитой означает, собственно, членство в неком тайном «интернационале», никак не связанном с местными национальными интересами.
Современные элиты представляют собой нечто вроде замкнутого международного клуба со своей корпоративной этикой (например, Евросоюза – прим. ред.), ничего общего не имеющей с обычной гражданской и политической этикой, обязывающей служить своей стране, своему народу и государству. И поскольку народам это вряд ли может понравиться, то идеология современного глобализма неизбежно включает некий скрытый подтекст, некую эзотерику, чем-то напоминающую учение прежних гностических сект. Глобальный гнозис имеет двойное дно. Внешняя сторона его отражает все прежние штампы эпохи модерна – прогресс, всеобщее благоденствие, права человека. Внутренняя, выражаемая тайным языком элиты, понятным только посвященным, будучи раскрытой, способна вызвать настоящее смятение сознания.
В самом деле, при ближайшем рассмотрении оказывается, что большинство из массовых завоеваний великой эпохи модерна не совместимы с логикой глобализации. В первую очередь это касается священного понятия демократии, или политического суверенитета народа. Демократия означает, что функции власти осуществляют те, кого народ избрал в ходе своего свободного волеизъявления. Его избранники обязаны выполнять его волю и всецело контролируются им. Ничего общего с этим не имеет политология глобализма. Она предполагает, что настоящие центры власти и принятия решений не считаются с наказами местного избирателя и выражают согласованные стратегии международных трестов – экономических и политических.
Эпоха глобализма поставила национальные элиты в некоторое промежуточное положение: между собственным народом и международными центрами власти. Причем вектор изменений совершенно определен: по мере нарастания тенденций глобализации национальные политические и экономические элиты все меньше прислушиваются к голосу своих избирателей и все больше связывают себя принятыми за спиной народов решениями нового «интернационала» (глубинного однополярного центра власти, геополитического и экономического доминирования в мире с ограничением суверенитета других государств, под эгидой США – прим. ред.). Кажется, и мораль, и обычная логика требуют, чтобы избирателю это объяснили, прямо заявив, что в его услугах больше не нуждаются. Вместо этого, ему по-прежнему льстят, называя его политическим сувереном, источником демократической легитимности власти.
Таким образом, формируется двойная мораль и двойной язык. Одни термины, унаследованные от классической либеральной эпохи, теперь выполняют фактически лишь манипулятивную роль, усыпляя гражданскую бдительность народов, другие выстраиваются в параллельный ряд с ними и отражают новую реальность, которую от нас считают полезным прятать. Стоит сопоставить эти два ряда, и сразу же обнаружится их роковая несовместимость.
Совсем другим сознанием отличалась классическая эпоха Просвещения (эпоха «Разума»: конец XVII – середина XVIII в. –прим. ред.). Она не знала двойных стандартов и двойной морали, не прятала своих открытий от народных масс. Напротив, все усилия Просвещения, весь его пафос были направлены на то, чтобы как можно скорее стали доступными для всех достижения просвещенной элиты. Эта благородная открытость Просвещения ныне похоронена жрецами глобализма, выстраивающими свой эзотерический гнозис, тщательно скрываемый от непосвященных. Классическая эпоха дала великих просветителей, современная – рождает великих манипуляторов и комбинаторов. Манипулировать легче зомбированными и непросвещенными; вот почему в эпоху глобализма программы массового просвещения свертываются под предлогом их рыночной «нерентабельности».
Как следует из вышесказанного, в политическом отношении эпоха глобализма означает новый феодализм: она хоронит демократию в ее прямом значении политического суверена народа, избираемого и контролирующего свою власть, подменяя ее властью международных нотаблей.
Но не меньшим шагом назад, от модерна к средневековой архаике, знаменуется и экономическая логика глобализма. В экономическом отношении модерн означал переход от перераспределительной феодальной экономики (пресловутая «прибыль от отчуждения») к производительной экономике рыночных предпринимателей. Традиционные экономические теории явно недостаточное внимание уделяют политическим и социокультурным предпосылкам этого благодетельного переворота. Средневековая экономика в известном смысле была не национальной, а «глобальной»: с одной стороны, она основывалась на военно-феодальном перераспределении богатств между сильными и слабыми, победителями и побежденными; с другой - на хищном промысле диаспоры ростовщиков, нигилистически относящейся к местным интересам, традициям и морали.
Протестанский сдвиг, о котором столько сказано М. Вебером и его последователями, не только заменил гедонистическую психологию феодальной знати, безответственно расхищающей захватом приобретенное богатство, - самоограничительной аскезой сбережения и накопления. Он не только национализировал религию («чья земля, та и вера») - он национализировал экономику, вырвав ее из рук не имеющих отечества ростовщиков, попирающих местные интересы. То, что впоследствии получило название отношений партнерства, имело своей предпосылкой национальное самоуважение и национальную ответственность держателей капитала.
Сограждан нельзя третировать в качестве «этого» народа, в отношении которого все позволено. Уважение к ним, как носителям общего национального достоинства породило экономическую и предпринимательскую мораль, связанную с отношениями взаимовыгодного партнерства, и девиз: «потребитель всегда прав». Экономический суверенитет массового потребителя, решающего на свободном рынке, какому товару отдать предпочтение, в чем - то сродни политическому суверенитету массового избирателя, делающего свой выбор на свободном политическом рынке. Национальные производительные экономики рождались из того же корня, что и великие национальные демократии – из гражданской морали, требующей уважения к соотечественникам и запрещающей третировать их как «недочеловеков».
И что же мы видим сегодня ? Мы видим, как новая этика глобализма, рождающая последовательную отстраненность экономических элит от местных национальных интересов, сопровождается подъемом нового ростовщичества. Как и при прежнем ростовщичестве, ныне происходит отделение финансового капитала от производящей экономики. Спекулятивно – ростовщическая прибыль вытесняет прежнюю предпринимательскую и знаменует собой господство банка над предприятием и международной диаспоры финансовых спекулянтов – над нациями, теряющими свой экономический суверенитет.
Являются ли соответствующие тенденции совершенно стихийными и «объективными», развертывающимися независимо от человеческой воли и сознания ?
Если бы это было действительно так, то вся неистовая пропаганда глобалистов против национального государства и суверенитета потеряла бы всякий смысл. «Глобалисты» всеми силами стараются ослабить и дискредитировать национальное государство – именно за то, что оно мешает их глобальному хищничеству. Всякие процедуры, связанные с отделением производительной прибыли от спекулятивно-перераспределительной, с запретом на беспрепятственный вывоз добытого на месте капитала за границу, осуждаются глобалистами от имени «великих либеральных принципов» невмешательства государства в экономическую и социальную жизнь.
При этом забывается тот факт, что классический либерализм требовал этого невмешательства как раз потому, что вышедшие из средневековья государства отражали феодальный принцип силы в экономических отношениях, несовместимый с принципом равноправного партнерства. Феодальный бюрократизм протежировал бездарным, но наделенным военно-политической силой и препятствовал свободному экономическому творчеству класса предпринимателей. Против этого бюрократизма и возвысили свой негодующий голос классики либерализма.
Современные «либералы» глобализма, напротив, защищают не предпринимателей, а финансовых спекулянтов и подрывают позиции настоящих производителей, создающих национальное богатство. Они защищают привилегии международных экономических хищников, опирающихся на глобальные центры политической и экономической власти, лелеющих мечту о безраздельном мировом господстве, сегодня называемом однополярным миром.
Пора понять, что нормальное международное экономическое соревнование и партнерские отношения вырастают из производительной экономики национального типа. Если мир будет представлен множеством суверенных национальных экономик, то он гораздо ближе подойдет к либеральному идеалу отношений свободной соревновательности и партнерства, нежели в том случае, если глобалисты задушат в зародыше новые национальные экономики посредством беспрепятственного вывоза капитала и демонтажа местной промышленности.
Условиями глобалистов, вопреки их либеральной риторике, конструируется мир экономического и политического монополизма, в котором нормальная соревновательность и партнерство подменены делением на расу господ и расу неприкасаемых, на «золотой миллиард» и бесправную периферию.
Только на базе прочного национального суверенитета сегодня может созидаться производительная экономика, основанная на нормальной предпринимательской прибыли. Подрыв национального государства как субъекта, защищающего местную экономику от международного финансового хищничества, неминуемо ведет к олигополизму (несовершенная конкуренция) и монополизму (устранение конкуренции) в мировом масштабе, к замене плюралистической экономической и политической системы глобальным тоталитаризмом единственного центра силы.
Проблема, следовательно, не в том, признаем ли мы действительность современного взаимосвязанного мира, в котором невозможен изоляционизм; проблема в том, каким мы хотим видеть этот глобальный, тесно переплетенный в свих судьбах, имеющий общие проблемы мир: действительно плюралистическим, основанным на партнерстве уважающих себя носителей суверенитета, или подчиненным своекорыстным держателям бесконтрольной мировой власти, диктующей народам свою волю и порядки.
Самое важное состоит в том, что глобальная стратегия последних содержит в себе неожиданный потенциал демодернизации, связанной со стремлением уничтожить самостоятельные ростки модерна и просвещения в странах, не принадлежащих к кругу избранных. Вот такие «двойные стандарты» западного «цивилизованного общества» глобализма.
Глобализм, опирающийся на не имеющую отечества диаспору международного финансового хищничества, грозит миру откатом: в экономике – от производительного принципа к спекулятивно- перераспределительному, ростовщическому; в политике – от плюралистической системы международного равновесия, базирующейся на принципе национального суверенитета, к беззастенчивому диктату (до санкций, принуждения и агрессии – прим. ред.) носителей «однополярности». Так называемый «глобальный порядок», как и все остальное в мире, имеет альтернативные варианты и сценарии; наше человеческое достоинство состоит в том, чтобы по возможности отстоять наиболее гуманные и справедливые из них, и отбить поползновения нового хищничества, стремящегося прибрать мир к рукам под лозунгом «иного не дано».
Либералы, которые с таким жаром сегодня осуждают революции и революционную борьбу пролетариата за свои политические и экономические права (в т.ч. отношения собственности) – и прежде всего за то, что они перевертывают сложившуюся социальную перспективу, ниспровергая одних и возвышая других, - не заметили, что «террор монетаризма» выполняет точь-в-точь ту же роль. Посредством денег люди, ничем не заслужившие доверия общества и часто демонстрирующие наихудшие моральные качества, получают возможность торжествовать над наилучшими – совестливыми, чуткими, бескорыстными, объективными и просто честными (тружениками и созидателями справедливого общества, многополярного мира и международного публичного права – прим. ред.).
Товарный фетишизм, с которым в свое время боролся К. Маркс, был связан с верой в загадочное самовозрастание стоимости, за которым в действительности стояла эксплуатация наемного труда. Нынешний монетаристский фетишизм связан с идеей самовозрастания денег, за которым на самом деле стоит экспроприация богатства, представленного в его реальных, натурально – вещественных формах. Так называемое «самовозрастание денег» порождает инфляцию, уничтожающую честные трудовые сбережения. Эта инфляция прямо вытекает из разрыва между семантической, обозначающей функцией денег, требующей соответствия товарной и денежной массы в национальной экономике, и их семиотическо – символической функцией, лежащей в основе манипулятивных практик. Выступая как потребители богатства, они требуют за свои дутые (почти виртуальные) деньги (не связанные с производительным трудом и производством) обмена твердой наличности (обеспеченной золотом и товарами) – и получают ее за счет ограбления всего общества.
Здесь перед нами раскрывается основной парадокс монетаристской теории. Выступая как теория «дорогих денег», не рекомендующая их расточать в форме дешевого кредита ненадежных форм экономической активности, не говоря уже о расточительстве социального патернализма (поддержки бедных, инвалидов и нуждающихся) и заботы о всех «неприспособленных» к рыночным отношениям, она в то же время требует независимых банков (кредитных учреждений), как центров власти и решений, от традиционных форм социального контроля, в том числе и государственного.
Монетаристы начали с критики советской экономики «производства ради производства», требуя подвергнуть производителей контролю со стороны рынка; кончают же они тем, что оправдывают спекулятивную практику «денег ради денег», избавленную от законного контроля со стороны общества. И все это выдается за объективную логику экономического развития, которой, якобы, нет альтернативы.
Анализируя новейшие манифесты американского либерализма, мы с изумлением открываем, что критерий здесь – чисто отрицательный. Оказывается, мерой инструментальной пригодности культуры в глобальном обществе будущего является пустота – освобожденность от прежних норм и догм, в том числе и моральных.
Наше время стало «моментом истины» во многих отношениях и оценках. Наши предшественники, не прошедшие выучку постмодерна (второй половины ХХ века), хорошо понимали, что СССР строился по проекту, в котором соединились учения Мора и Кампанеллы, Оуэна и Сен-Симона, Маркса и Лассаля. Всех их объединяла идея рационально организованного, социального, справедливого общества, преодолевшего стихии природы и истории.
Статья печатается с сокращениями и отдельными редакционными комментариями по книге: Панарин А.С. Искушение глобализмом. – М.: Изд-во Эксмо, 2003. – 416 с.
Подготовил к печати:
к.э.н., доцент, профессор ПАНИ
Г.Ф. Горбунов
Вы можете авторизоваться с помощью социальных сетей: