Новости

Возможно, это единственная объяснительная записка - почему не получилось написать книгу. Дело было так: в конце второго десятилетия нынешнего века Карелия, где я тогда работал, готовилась отметить свой 100-летний юбилей (июнь 1920 г. - время создания национальной автономии «Карельская трудовая коммуна» в составе РСФСР). К этому юбилею мне захотелось написать что-нибудь и «карельское», и оригинальное, и документальное, то есть, по именам и фактам обращённое к исторической памяти. Короче, я задумал книгу, сюжет которой, по крайней мере, опирается на карельские эпизоды красно-белого примирения в годы Гражданской войны.

Ещё одно обстоятельство не имело отношения ни к Карелии, ни в целом к России, но задело за живое и стимулировало творческий поиск. Будучи в конце 90-х российским представителем в штабе международных миротворцев в бывшей Югославии, я спросил у весьма вдумчивого американского офицера, на чьей стороне воевали его предки в их гражданской войне. Вопрос вызвал у собеседника замешательство. Тогда я скорее позавидовал американцам: свою войну они, как мне тогда показалось, внутренне «изжили» и на том забыли - не то, что мы! (Во что это выльется два десятилетия спустя: движение BLM, снос памятников и прочее, - в те годы вообразить было трудно).

Ну, а потом в Карелии я услышал историю, показавшуюся мне отправной точкой в осмыслении этой символической темы. Собственно, с этого всё и началось.

Правда или легенда?

Дело было якобы так: в середине 1919 года в семье командира чекистского отряда, действовавшего в районе Петрозаводска, случилась беда. Состояние его беременной жены оказалось таковым, что вопрос встал не столько о рождении ребёнка, сколько о спасении самой женщины. Но происхождения она оказалась не простого. Её родственник (возможно, даже брат), будучи опытным военным медиком, служил у белого генерала Миллера. Служил, скорее всего, неподалёку - в Северной, ныне Архангельской губернии-области. Мужу-чекисту удалось через посыльного попросить его приехать под гарантию возвращения, так сказать, к месту службы. Медик-белогвардеец согласился, но с условием. Оно состояло в том, чтобы «обменять» свой визит на другой. Речь шла тоже о враче, знакомом белогвардейцу по Первой мировой. Со слов рассказчика, ссылавшегося на потомков «красного» врача, его архангельский коллега сказал приблизительно так: «У меня в штабе - бушует цинга. А у вас в Петрозаводске есть еврейчик - вот бы нам его! (возможно, потому, что он - стоматолог). Так что давайте: я - к вам, он - к нам». Так и сделали. Насколько «стоматолог» помог «белякам», неизвестно. А в Петрозаводске в 1919 году появилась новая жизнь… И маму спасли.

Эта история показалась мне интересной, хотя детали вызвали вопросы. Например, почему потомки петрозаводского врача ничего не рассказали о его путешествии к «белякам»? Что он у них делал и как вернулся (если вернулся)? Да и цинга, кстати, не столь характерная для Севера, ни в чьих воспоминаниях о миллеровской армии отдельно не упоминается. Так что этот сюжет я не забыл. Но стал искать дальше. Вот, что мне подсказали историки.

Приблизительно тогда же и там же могло произойти ещё одно событие, также имеющее отношение к гипотетическому красно-белому компромиссу. Речь идёт о командировании адмиралом Колчаком своего доверенного лица для выработки общего подхода к Финляндии. Смысл подобной координации мог состоять в исключении финнов из гражданской войны в России. Было упомянуто даже имя этого посланца - штабс-капитан Лобанов или Лобачов. В развитие темы я услышал намёк на то, что подобные согласования могли пройти без «отмашки» из Москвы - что с моей точки зрения было нереально.

Историки, имена которых я не называю, чтобы ненароком не исказить слова конкретных лиц, считали, что в Омском центре изучения Гражданской войны могут найтись подтверждающие документы. Туда я и обратился. Меня ждало разочарование. Сотрудники центра признали, что я не первый, кто проявил интерес к этой, как сразу было сказано, легенде. Но документов, сколько-нибудь её подтверждающих, у них нет. Правда, весьма обтекаемо предположили: возможно, историки имели в виду штабс-капитана Лодыженского, который действительно координировал действия Колчака с Юденичем и не исключено, что и с Миллером. В этом контексте могла фигурировать и Финляндия. Но речь шла как раз о поддержке финнами Юденича. Что исключало договорённости с красными.

На этом можно было поставить точку: легенд много, но документов нет. Но не всё так просто: позднее, общаясь с парижскими потомками видных белогвардейцев, я пытался собрать хотя бы намёки на то, что случаи красно-белого примирения всё же были. Так вот: один из самых сложных моих собеседников - внук адмирала Колчака - Александр Ростиславович - при весьма скупых и неохотных семейных воспоминаниях как ни странно признал, что слышал, по меньшей мере, о попытках деда найти общий язык с красными по поводу Финляндии. Но на прямой вопрос, откуда он об этом знает, убедительного ответа я не получил.

Ещё один нюанс: договаривались ли красные и белые командиры о безопасности своих близких, то и дело оказывавшихся то под одними, то под другими? Этот вопрос мне также подсказали знакомые историки. Забегая вперёд, поясню: мои «парижане» признали, что неформальные соглашения заключались, причём, по инициативе белых. Прежде всего, между красными и белыми казаками, хотя, возможно, и не только между ними… Но красные их не только не выполняли, но злоупотребив доверием, в первую очередь брали в заложники семьи офицеров. Во всяком случае, если какие-то договорённости и достигались, то они были крайне редки, тем более, что подробности ни те, ни другие не раскрывали.

«Парижане» приблизительно в той же логике пояснили и фрагментарные эпизоды обмена лекарствами или отказа от боестолкновений, угрожавших одинаково ценным для сторон местным объектам, например, плотинам. Бывали и случаи освобождения пленённых (вспомним эпизод из фильма «Чапаев»), правда, чаще их обмена. Но повторю: оценочный ракурс оставался неизменным: белые вели себя благородно, красные - коварно.

Уже с этого места можно предположить отсутствие в историографии Гражданской войны каких-либо «примиренческих» доказательств. Собственно, их я не нашёл ни в мемуарах, ни беллетристике, по крайней мере, мне знакомых. А догадки, даже если они исходят от историков, не в счёт. Почти ничего подтверждающего замысел книги я не извлёк и из встреч с белогвардейскими «родственниками». Более того, сам мой подход не был ни принят, ни тем более ими поддержан. Так тема книги оказалась закрытой. Увы…

«Жертвенность дедов мешает идейной самоидентификации внуков.

Поэтому отношение к Москве ещё не устоялось». Это высказывание одного из собеседников наиболее ёмко характеризует услышанное в Париже. При этом мои парижские «искания» существенно дополнили представления о событиях более чем 100-летней давности. Для начала я хочу поблагодарить тех, кто согласился со мной встретиться. Это - князь Дмитрий Шаховской (спасибо за посредничество недавно оставившему нас представителю в России Объединения членов рода Романовых Ивану Арцишевскому), упомянутый Александр Колчак-внук, прямые и «отдалённые» родственники генералов Дроздовского, Кутепова, Маркова, Барковского… Этот список можно продолжить, но отношения между потомками «бывших» сплошь и рядом нетерпимые. Прямо с порога мне адресовали вопрос: кто рекомендовал мне того или иного собеседника, кому и с каким вопросом я намерен позвонить ещё? Я же не исключаю, что к кому-то ещё обращусь или посоветую обратиться. По этой причине обойдусь без полного списка, а также «именных» ссылок на чьи-либо суждения.

Обойду вниманием и характерные телефонные разговоры, которые обрывались после моего «чистосердечного» признания: да, я был членом КПСС и дослужился до полковника. По моральным причинам не назову и французских историков «власовского» происхождения или провласовского толка. Кстати, целый ряд выходцев из бывшего СССР, в частности, находящихся в составе иностранного легиона, дорожат знакомством с эмигрантами: посещают, по меньшей мере, чаепития после православных праздников, расспрашивают об истории. Это, конечно, деталь, но именно эти выходцы оказались наиболее независимыми, поэтому полезными для меня посредниками в поиске новых имён-источников. Впрочем, спасибо всем, кто помог мне составить впечатление не только о вчерашнем, но и сегодняшнем дне.

Картина представляется пёстрой и двусмысленной. Прибегну к формуле - с одной стороны, с другой… По общему впечатлению, почти никто, по крайнем мере, из моих собеседников не забыл об «отеческих гробах». Не забыл, несмотря на нерусские фамилии (реже - имена), не только акцент, но и примесь французских слов. Память сохранила трогательные реплики: «Послушайте, как внук говорит по-русски. Мы его в воскресную (православную) школу с 5 лет возим - 70 километров в одну сторону…»

Кстати, о русском языке. В парижском обиходе он отличается от привычного нам некоторыми лексическими и экспрессивными особенностями: «стояли дождливые погоды», «глупоразмётанные силы», «одночревый полубрат», «отработники» (временные рабочие), «нечестие»… Или нередкое восклицание без видимой смысловой нагрузки, типа: «да, но это - Париж!» Вообще говоря, академически образованные собеседники особо подчёркивали значение для себя русского языка: «русский и с оговорками польский - единственные славянские языки, достигшие высокого уровня развития. Это подтверждается разнообразием причастных-деепричастных конструкций…» Впрочем, в эмигрантской среде бытуют и шутки, так сказать, на тему двуязычия. Так, популярная в Париже торговая сеть monop (то есть, «Моноп») именуется исключительно как «топор».

В блокноте остались и мои пометки, сделанные по ходу бесед: когда говорим о дореволюционном прошлом, представители аристократических семей более философичны и, так сказать, сухо историчны - пусть и надменны. А начиная с революции, возникает впечатление, что и Колчака расстреляли вчера и на их глазах…

Записал я и несколько пословиц, тоже непривычных, но примечательных: «мать и в белой, и красной юбке всё же мать». Или «воробей, родившийся даже в конюшне, всё равно не станет жеребёнком»… Правда, несколько надоедали однотипные исторические анекдоты: возвращенец (в 1920-30 гг) обещал фотографией рассказать, как его приняла советская власть - «Если стою, значит, хорошо, если сижу - плохо». Прислал фотографию, а он - лежит!»… Далее - приглашение посмеяться.

Здесь же - не забытые, прежде всего, эмигрантские подробности жизненного пути «бывших»: «три года носил туши на скотобойне. А ведь - полковник гвардии!..» (почему работал грузчиком, а, например, не таксистом - позже). Историю Гражданской войны многие знают, но, повторю, почти всегда со «своей» позиции: «белые побеждали, но за большевиками стоял сначала кайзер, потом - Лондон»…

Показывали семейные архивы. Самое удивительное то, что Родине они, по-видимому, не интересны: «помню, давным-давно приезжал один ваш поэт, интересовался. С фамилией, кажется, Преображенский» - «Может, Рождественский?» - «Да, да, Рождественский… Съездите в Ниццу - там был самый большой архив - выпускников Царскосельского лицея. Правда, что с ним сейчас, не ведаю. Старики-то ушли»…

В подтверждение связей с Россией вспоминали тех, кто уже в последние годы обзавёлся в ней квартирами (но пока не переехал!). Объяснение типовое: «исламский фактор». Из-за чего «Париж - toujours est sous les sirenеs de la police (всё время под полицейскими сиренами)». Поэтому: «раз «тётя Хая» съехала с Батиньоля, значит, совсем беда!»

Некоторые потомки в своём «доверительном» кругу иногда посещают «русские кафе». Чаще - A la ville de Petrograd - «В городе Петрограде». Оно расположено напротив храма Александра Невского и поражает почти станционной убогостью (как там выступал Эдуард Хиль?).

А далее - с «обещанной» другой стороны: бескомпромиссное неприятие советской власти в различной степени распространяется и на сегодняшнюю Россию (вновь повторим, какое там примирение!) Но дальше мелочей разговор не шёл: «как мог Маклаков (посол при временном правительстве) прийти на приём к советскому послу в 1946 году?!», «зачем посол Орлов (в 2008-17 гг.) пригласил нас (в то же посольство) под барельеф вашего… (далее - полуприличное прозвище Ленина)?» Его считают главным идеологом «русской вандеи» - якобы, для этого он даже работал в лондонской библиотеке: других соображений на этот счёт мои «парижане» не привели. Правда, главными «практиками» красного террора они считают Землячку, Белу Куна и Фрунзе. «Знаете, что сказала Татьяна Маррэт (известная экскурсовод по русскому кладбищу в Сент-Женевьев-де-Буа) вашему Путину (в 2000 году)? - «Покайтесь!» За философской паузой тут же следует очередной анекдот, поясняющий отношение к любым левым: «Если вам нравятся социалисты, воспользуйтесь медицинским полисом, если вы любите коммунистов - неотложную психиатрическую помощь получите без предъявления документов». И снова - приглашающий смех…

Но переход от смеха и даже жёстких суждений к «сопониманию» всё же не исключён. Так, близкая родственница генерала Барковского, проводившая экскурсию по Сент-Женевьев-де-Буа, подвела меня к одному из самых эмоциональных памятников белогвардейцам - мемориалу дроздовцам. Через паузу она поинтересовалась моим впечатлением-настроением. Я ответил, что, если бы был в военной форме, то отдал бы честь. С этого момента наши отношения заметно потеплели.

Кстати, именно в её архиве я нашёл любопытный документ, подтверждающий не столь однозначное отношение ставших уже революционными солдат к «золотопогонникам». Его я воспроизвожу с разрешения хранительницы. В оригинальной редакции: «Удостоверение № 911 Дано сие от Исполнительного комитета 75-ой пехотной дивизией бывшему командиру бригады и командующему 75-ой пехотной дивизией солдату Георгию Барковскому в том что он за время своей службы в дивизии ни в каких контр - революционных выступлениях замечен не был и в своих действиях всегда был лоялен и благо желателен к солдатам, что подписями с приложением печати и удостоверяется. (Подпись) 13.1.1918». Конечно, гражданская война была ещё впереди. Но может, мы действительно не всё знаем?

Примечательно, что тема участия офицеров-эмигрантов в гражданской войне в Испании в 1936 году была также отклонена. То есть, об их участии на стороне Франко что-то слышали. А о белогвардейцах-республиканцах (о которых я ранее узнал от белградских эмигрантов) говорить категорически отказывались.

Могли ли они победить?

Оказывается, всем поколениям эмигрантов присущи многочисленные расколы, отсюда и взаимное недоверие потомков. Они берут начало как в гражданской (даже германской) войне, так и дальнейших жизненных перипетиях. Общее место - разделение на монархистов и немонархистов (тех же кадетов и не вполне понятных «республиканцев»), на приверженцев того или иного «дома Романовых» - сторонников великого князя Николая Николаевича (таксистами и на прочих «чистых должностях» работали якобы по его протекции) и его конкурентов, на «настоящих галлиполийцев» и остальных - более «везучих». Наконец, на «французских» и прочих эмигрантов. Даже на приверженцев двух «конкурирующих» литературных подходов - Набокова (который «не скучал по родине») и Зайцева.

Скажу больше: пресловутый классовый раскол распространился и на послереволюционных эмигрантов. По воспоминаниям их потомков, большая часть белогвардейцев была представлена выходцами из низовых сословий - не выше мещан и разночинцев. Поэтому их мало что связывало с «высокоблагородиями», тем более, теми, кто выше. Более того, немалая часть эмигрантов из армейской среды в Гражданской войне по сути не участвовала, уехала из России в начале 1918 года.

Даже лидеров Белого движения их потомки оценивают часто с «разнесённых» сторон: «настоящие» (такие, как, скажем, погибшие Дроздовский и Марков) и «мемуарные», многие из которых «работали на красных» (здесь - разнобой с конспирологическими предположениями «родом» из Гражданской войны). Некоторые гипотезы-суждения отдают примитивом: «Гражданская война началась с ареста Корниловым государыни» или «Деникин занимался не армией, а своей женой, а Колчак - любовницей». Мой блокнот испещрён и другими частностями, не вызывающими ничего, кроме недоумения...

Но надо признать: «настоящие белогвардейцы» не приемлют «коллаборационистов» («княгиня Шереметева сначала работала во французском МИДе, потом - у Риббентропа» /утверждение не проверено/), а также «власовцев», которые «неправдиво приравнивают» себя к послереволюционным эмигрантам. Во Франции их, как оказалось, осело немало. И их ненависть к «Москве» по сей день - животная (примеры обойду, но «послевкусие» приведу в постскриптуме). Правда, из разговора с их потомками запомнилось: «То, что вернули Крым, это правильно». (Впрочем, и другие собеседники были явно не на стороне Киева, тем более, прошлых и нынешних бандеровцев. А вот множащиеся - на изгородях православных церквей - предложения на суржике, типа «Можу мыти полы», в Париже уже примелькались.)

Не знаю, какой бы вывод сделали вы. Но меня раньше, пожалуй, ничто так не убеждало в исторической предопределённости того, что произошло 100 лет назад. И ещё: на память приходят слова генерала Брусилова, перешедшего, как известно, на сторону красных: «Эти (белые) генералы победить (в гражданской войне) не могли»…

Нет, до примирения пока далеко. А может, его не будет совсем: уйдут те, кто что-то помнит из первых уст, а четвёртое-пятое поколения будут вспоминать свои корни по лекалам, сложившимся к их зрелому возрасту. Тем более, что самые мудрые из моих собеседников предупреждали о меморициде - преднамеренном размывании памяти.

Грустно…

*      *      *

Конечно же, человек, его мысли и переживания куда интересней любого исследования. Но не уйти от вопроса: почему примирение между красными и белыми до сих пор не состоялось? Более того - а нам-то зачем оно нужно? Что связывает события 100-летней давности с современностью? Ответ может быть таким: в нынешний, трудный для страны период обостряющегося идеологического и политического одиночества государству и обществу необходимо консолидировать все патриотические силы, в том числе, в ближнем и дальнем зарубежье. Из нашего обихода исчезает такое понятие как «герой Гражданской войны». Правильней говорить о трагедии гражданской войны: когда дерутся два сына, Родине-матери не остаётся ничего, кроме как молиться за обоих. Тем более, что лозунги «За Веру, Царя и Отечество!» и «За Россию, за свободу до конца!» имеют одну и ту же основу.

P.S. Так получилось, что мой неоправданно затянувшийся разговор с историками-«власовцами» предшествовал, так сказать, плановому посещению кладбища Пэр Лашез. Именно под впечатлением от услышанного мне захотелось непременно побывать у стены, где были расстреляны последние коммунары. Почтить память. Долгий - уже в глубоких сумерках - поиск с многочисленными «переспрашиваниями», наконец, привёл к цели, 76-му участку…

Сделал со вспышкой несколько снимков у неприметной таблички (где-то 80х40) Aux Morts au Commune 21-27 mai 1871 (Погибшим в Коммуну). Собрался было на выход, но, несмотря на сгущающуюся темноту, жена заметила, что чуть поодаль кто-то стоит. Кажется, в наушниках. Не просто стоит, а как будто что-то шепчет. Я подошёл к вполне респектабельному мужчине средних лет: «Вы поёте?» - «Да, месье» - «А что?» - l'Internationale, Monsieur»...

Борис Александрович Подопригора,

академик Петровской академии наук и искусств

(Отделение литературного искусства и журналистики)

Добавить комментарий